Неточные совпадения
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже
солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился
на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
— Лежать бы теперь
на траве, под деревом, да глядеть сквозь ветки
на солнышко и считать, сколько птичек перебывает
на ветках.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням
на окне, подставляя голову под
солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
— Няня! Не видишь, что ребенок выбежал
на солнышко! Уведи его в холодок; напечет ему головку — будет болеть, тошно сделается, кушать не станет. Он этак у тебя в овраг уйдет!
Стану я руки убийством марать,
Нет, не тебе умирать!»
Яков
на сосну высокую прянул,
Вожжи в вершине ее укрепил,
Перекрестился,
на солнышко глянул,
Голову в петлю — и ноги спустил!..
Под песню ту удалую
Раздумалась, расплакалась
Молодушка одна:
«Мой век — что день без
солнышка,
Мой век — что ночь без месяца,
А я, млада-младешенька,
Что борзый конь
на привязи,
Что ласточка без крыл!
Мой старый муж, ревнивый муж,
Напился пьян, храпом храпит,
Меня, младу-младешеньку,
И сонный сторожит!»
Так плакалась молодушка
Да с возу вдруг и спрыгнула!
«Куда?» — кричит ревнивый муж,
Привстал — и бабу за косу,
Как редьку за вихор!
Поедешь ранним вечером,
Так утром вместе с
солнышкомПоспеешь
на базар.
— А вот гляди (и молотом,
Как перышком, махнул):
Коли проснусь до
солнышкаДа разогнусь о полночи,
Так гору сокрушу!
Случалось, не похвастаю,
Щебенки наколачивать
В день
на пять серебром!
— Филипп
на Благовещенье
Ушел, а
на Казанскую
Я сына родила.
Как писаный был Демушка!
Краса взята у
солнышка,
У снегу белизна,
У маку губы алые,
Бровь черная у соболя,
У соболя сибирского,
У сокола глаза!
Весь гнев с души красавец мой
Согнал улыбкой ангельской,
Как
солнышко весеннее
Сгоняет снег с полей…
Не стала я тревожиться,
Что ни велят — работаю,
Как ни бранят — молчу.
Заснул старик
на солнышке,
Скормил свиньям Демидушку
Придурковатый дед!..
Я клубышком каталася,
Я червышком свивалася,
Звала, будила Демушку —
Да поздно было звать!..
Крестьяне рассмеялися
И рассказали барину,
Каков мужик Яким.
Яким, старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в тюрьму:
С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он
на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под
солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет — с сохою возится,
А смерть придет Якимушке —
Как ком земли отвалится,
Что
на сохе присох…
Придут будить до
солнышка,
Лукошко припасут,
На донце бросят корочку:
Сгложи ее — да полное
Лукошко набери...
Курчавую и смуглую,
С серьгой (мигало
солнышкоНа белой той серьге),
Другую — лошадиную
С веревкой сажен в пять.
Другая белокурая,
С распущенной косой,
Ай, косонька! как золото
На солнышке горит!
По дороге
на верх я забежал
на террасу. У дверей
на солнышке, зажмурившись, лежала любимая борзая собака отца — Милка.
При нем мне было бы совестно плакать; притом утреннее
солнышко весело светило в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку сестры), так весело и звучно смеялся, стоя над умывальником, что даже серьезный Николай, с полотенцем
на плече, с мылом в одной руке и с рукомойником в другой, улыбаясь, говорил...
— Поздно узнал, — отвечал старик. — Да что! кому как
на роду написано. Не жилец был плотник Мартын, не жилец
на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку не жить
на земле, того и
солнышко не греет, как другого, и хлебушек тому не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
И
солнышко на тебя светит, и Богу-то ты видней, и поется-то ладнее.
Или рано утром в сад уйду, еще только
солнышко восходит, упаду
на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут.
Солнышко ее греет, дождичком ее мочит… весной
на ней травка вырастет, мягкая такая… птицы прилетят
на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие… всякие (задумывается), всякие…
Вспомните наши ясно-прохладные осенние дни, когда, где-нибудь в роще или длинной аллее сада, гуляешь по устланным увядшими листьями дорожкам; когда в тени так свежо, а чуть выйдешь
на солнышко, вдруг осветит и огреет оно, как летом, даже станет жарко; но лишь распахнешься, от севера понесется такой пронзительный и приятный ветерок, что надо закрыться.
— Да так-с: этаких у нас теперь человек сорок есть: от
солнышка. Они
на берегу нагишом ходили:
солнышком и напекло; теперь и рубашек нельзя надеть.
Однако кособрюхие не сразу испугались, а сначала тоже догадались: высыпали из мешков толокно и стали ловить
солнышко мешками. Но изловить не изловили, и только тогда, увидев, что правда
на стороне головотяпов, принесли повинную.
Бога забыли, в посты скоромное едят, нищих не оделяют; смотри, мол, скоро и
на солнышко прямо смотреть станут!
А именно: в день битвы, когда обе стороны встали друг против друга стеной, головотяпы, неуверенные в успешном исходе своего дела, прибегли к колдовству: пустили
на кособрюхих
солнышко.
Тетка покойного деда рассказывала, — а женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только что поднявшимся
солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи; что ротик,
на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись,
на то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями
на шитый золотом кунтуш.
Над цветами около дома реяли пчелы, шмели, стрекозы, трепетали
на солнышке крыльями бабочки, по уголкам жались, греясь
на солнышке, кошки, котята.
Татьяна Марковна любила видеть открытое место перед глазами, чтоб не походило
на трущобу, чтоб было
солнышко да пахло цветами.
На солнышке ее почти не видать, и все она таится во тьме своих холодильников: видно в глубине подвала только ее лицо с синевато-красным румянцем, все прочее сливается с мраком домашних пещер.
Лудевую фанзу мы прошли мимо и направились к Сихотэ-Алиню. Хмурившаяся с утра погода стала понемногу разъясняться. Туман, окутавший горы, начал клубиться и подыматься кверху; тяжелая завеса туч разорвалась, выглянуло
солнышко, и улыбнулась природа. Сразу все оживилось; со стороны фанзы донеслось пение петухов, засуетились птицы в лесу,
на цветах снова появились насекомые.
Они проворно бегали по земле и грелись
на солнышке.
Вода в протоках кое-где начала замерзать. Вмерзшая в лед рыба должна остаться здесь
на всю зиму. Весной, как только
солнышко пригреет землю, она вместе со льдом будет вынесена в море, и там уничтожением ее займутся уже морские животные.
На другой день было еще темно, когда я вместе с казаком Белоножкиным вышел с бивака. Скоро начало светать; лунный свет поблек; ночные тени исчезли; появились более мягкие тона. По вершинам деревьев пробежал утренний ветерок и разбудил пернатых обитателей леса.
Солнышко медленно взбиралось по небу все выше и выше, и вдруг живительные лучи его брызнули из-за гор и разом осветили весь лес, кусты и траву, обильно смоченные росой.
Известно, что домашние куры очень чувствительны к перемене погоды. Впрочем, они часто и ошибаются. Достаточно иногда небу немного проясниться, чтобы петухи тотчас начали перекликаться. Но
на этот раз они не ошиблись. Вскоре туман действительно поднялся кверху, кое-где проглянуло синее небо, а вслед за тем появилось и
солнышко.
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и все еще розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее
солнышко, проникая сквозь снег и узоры
на окнах, дрожало
на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
В сенях уже кипит самовар, который раскрасневшись, как рак, раздувает Митька-форейтор;
на дворе сыро и туманно, как будто пар подымается от пахучего навоза;
солнышко веселым, ярким светом освещает восточную часть неба, и соломенные крыши просторных навесов, окружающих двор, глянцевиты от росы, покрывающей их.
— Держать Николая надо
на воле,
на солнышке, в песке…
Жил-был дьяк Евстигней,
Думал он — нет его умней,
Ни в попах, ни в боярах,
Ни во псах, самых старых!
Ходит он кичливо, как пырин,
А считает себя птицей Сирин,
Учит соседей, соседок,
Всё ему не так, да не эдак.
Взглянет
на церковь — низка!
Покосится
на улицу — узка!
Яблоко ему — не румяно!
Солнышко взошло — рано!
На что ни укажут Евстигнею,
А он...
— Видно, в наказание господь дал, — расчеши-ка вот их, окаянные! Смолоду я гривой этой хвасталась,
на старости кляну! А ты спи! Еще рано, —
солнышко чуть только с ночи поднялось…
Скоро нам опять пришлось лезть в воду. Сегодня она показалась мне особенно холодной. Выйдя
на противоположный берег, мы долго не могли согреться. Но вот
солнышко поднялось из-за гор и под его живительными лучами начал согреваться озябший воздух.
Был конец марта.
Солнышко стояло высоко
на небе и посылало
на землю яркие лучи. В воздухе чувствовалась еще свежесть ночных заморозков, в особенности в теневых местах, но уже по талому снегу, по воде в ручьях и по веселому, праздничному виду деревьев видно было, что ночной холод никого уже запугать не может.
Ночью было холодно. Стрелки часто вставали и грелись у огня.
На рассвете термометр показывал +7°С. Когда
солнышко пригрело землю, все снова уснули и проспали до 9 часов утра.
Ходит солнце низко зимой, стороною, не упирает лучами в землю, и ничто не шевелится. Станет
солнышко ходить выше над головами, станет светить в припор к земле, отогревается все
на свете и начнет шевелиться.
Видел, как собака лежит-лежит
на солнышке и задремлет (Бахарев изобразил, как дремлет
на солнце собака)…
В каких-нибудь два часа Привалов уже знал все незамысловатые деревенские новости: хлеба, слава богу, уродились, овсы — ровны, проса и гречихи — середка
на половине. В Красном Лугу молоньей убило бабу, в Веретьях скот начинал валиться от чумы, да отслужили сорок обеден, и бог помиловал. В «орде» больно хороша нынче уродилась пшеница, особенно кубанка. Сено удалось не везде, в петровки
солнышком прихватило по увалам; только и поскоблили где по мочевинкам, в понизях да
на поемных лугах, и т. д. и т. д.
—
На здоровье свет государю боярину ласковому! — заголосили и мужчины, и женщины. — Сияй, государь, барской лаской-милостью, как
на высоком небе сияет красное
солнышко. Свети добротой-щедрото́й, светлая наша боярыня, как ясен месяц светит во темну́ю ночь. Цвети, ненаглядная наша боярышня, расцветай, ровно звездочка яркая. Белей, ровно белый снег, румяней, как заря-зорюшка, нам
на радость, себе
на пригожесть.
День выдался красный, в небе ни облачка; ветер не шелохнет, пряди паутины недвижно висят в чистом, прозрачном воздухе, клонящееся к осени
солнышко приветно пригревает высыпавшие
на улицы толпы горожан.
— Значит, сироту красть? Погони не чаешь… Дело!.. Можем и в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка косы не поспеет заплесть, как мы с тобой
на край света угоним… Закладывать, что ли, а может, перекусить чего не в угоду ли? Молочка похлебать с ситненьким не в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать?
Солнышко вон уж куда поднялось — мы-то давно уж позавтракали.
Шамра бежит в одну сторону с судами, «святой воздух» дополнá выдувает «апостольскую скатерть», и довольные попутным ветром бурлаки, разметавшись по палубе
на солнышке, весело распевают про старые казацкие времена, про поволжскую вольную вольницу.
— Да с чего ты так к сердцу принимаешь? — говорил жене Зиновий Алексеич. — Жили без него и вперед будем жить, не тужить, никому не служить. Не бечи́ ж за ним, не знай зачем. Был, провалил; ну и кончено дело.
На всех, мать моя, не угодишь,
на всех и
солнышко не усветит… По-моему, нечего и поминать про него.